Этюды по теории и практике эволюции — 3

Окончание, начало в 1997 №1, продолжение в 1997 №2

Гены добрые, гены злые…

Вероятно, поначалу это покажется не только парадоксальным, но и неприемлемым. Вот положение: добра и зла по отдельности не существует, одно может плавно перетекать в другое, и границы между ними столь размыты, что в конце концов и не знаешь, как оценить результат содеянного. Однако тут необходимо уточнение: содеянного — кем или чем?

Это принципиально важно. Ведь если мы оцениваем нечто содеянное кем (то есть человеком), то в этом случае оперируем категориями нравственными, этическими, даже правовыми; здесь все более или менее четко, во всяком случае для большинства, и на вопрос, что такое хорошо и что такое плохо, мы отвечаем, как правило, однозначно. Почему?

Все просто: этические нормы и догматы, выработанные и закрепленные в ходе социальной эволюции, требовали однозначного толкования поступков людей. А это — минимизация степеней сложности в системе с огромным числом переменных. Ведь ситуация читается (читалась, если о начальной стадии) так: поведение любого индивида — в силу высокой сложности его организации — может быть в принципе непредсказуемым, однако сообщество таких индивидов (организация еще более сложная) не должно от этого страдать — сообщество должно быть стабильным и продуктивным. Следовательно, чтобы выполнялось последнее (стабильность системы), необходима упорядоченность, стабильность первого — то есть составляющего системы, индивида.

Возник, казалось бы, парадокс: в самое сложное, высокоорганизованное и прогрессивное — головной мозг человека (детище эволюции!) — необходимо вносить какие-то поправки? Именно так. И этот парадокс можно было разрешить только за счет упрощения: в сложной, в том числе конкурентной, системе взаимоотношений между людьми оценки их поступков должны быть не только однозначными, одинаково трактуемыми, но и полярными (да — нет, хорошо — плохо, можно — нельзя). Нюансы уходят: чем проще, тем лучше, надежней для системы в целом. Более того, чтобы окончательно закрепить подобный механизм выживания и стабильности вида, человек в ходе эволюции наделяется еще и способностью к самооценке (в дальнейшем — к тому, что называют рефлексией). Вот стандартное, используемое теперь всяким цивилизованным человеком психологическое построение: я еще не совершил нечто, только задумал совершить, а уже могу оценить свой будущий поступок, да и самого себя, с позиций морали, нравственности, этики. Таким образом, оценочный механизм продублирован: оценка со стороны дополняется оценкой внутренней, и, как правило, упрощенно-альтернативной. В общем, механизм с двойной страховкой…

Конечно, это — схема, а любая схема — тоже упрощение. Но с помощью такого упрощения легче понять, зачем эволюция «упрощала» человека, чтобы он — как предельно социализированный вид — мог успешно прогрессировать. Ведь, сотворив человека, природа, образно говоря, сотворила монстра. Быстро, в эволюционно сжатые сроки, это далеко не могучее четвероногое, притом травоядное существо становится двуногим, прямоходящим, всеядным властелином мира — познающим, самопознающим, создающим, разрушающим, любящим, ненавидящим. Да, эволюция от предков к человеку была действительно очень быстрой, и потому на всяческие тщательные поделки и проверки у природы просто не хватило времени.

И результат: монстр получился порядком эклектичным, и намешано-перемешано в нем оказалось довольно многое. Но все это странным образом притерлось и ужилось. Именно все, даже, казалось бы, изначально несопоставимое — например, могучие древние инстинкты, диктующие агрессивное поведение с целью самосохранения, и такой в эволюции принципиально новый, сугубо человеческий признак, как совесть. А совесть — она, напротив, самосохранению индивида не очень-то способствует…

Вот и вышло так, что в человеке, говоря опять же образно, оказались гены злые и добрые, если под злом в данном случае понимать комплекс эволюционно древних и именно эгоистических форм поведения, а под добром — то, что связано с альтруизмом. Когда это было понято (не в наших современных терминах, конечно), тогда и возникли зачатки морали и права. А зачем возникли, мы уже знаем: жизнь сообщества с такой высокосложной (и эклектичной!) организацией каждого из его индивидов надлежало жестко регламентировать, чтобы свести к минимуму непредсказуемость поведения людей (то есть хаос) или их излишнюю агрессивность. А проще и надежнее всего регламентировать посредством выработки и передачи из поколения в поколение четких, достаточно простых, всем понятных правил, причем еще лучше, если каждое из них дается, так сказать, в двоичном коде — парой альтернативных оценок (те же самые «можно — нельзя»). В генетике, кстати, подобное называют аллельностью: в силу того, что в норме каждая хромосома имеет свою пару (за исключением Y-хромосомы), любой ген может быть представлен двумя альтернативными вариантами. Как видите, эта же схема была использована и для выстраивания первичной системы морали и права. Схема простая, но эффективная. И эффективность как раз за счет упрощения, простоты.

Не сомневаюсь, кому-то покажется, что высокие принципы человеческой морали, этики, нравственности я не только вульгарно биологизирую, но еще и принижаю. Что до первого, то именно так: биологизирую, притом в полном смысле этого слова вульгарно (vulgaris, напомню, значит «обыкновенный»). И биологизирую потому, что сущность, истоки всего, что есть в человеке, в том числе и самого в нем высокого, — всегда в его биологии, и об этом уже шла речь в первом из моих этюдов. Ну, а что касается того, будто это высокое здесь каким-то образом принижено, опрощено, то давайте держать в уме следующее. Есть позиция наблюдателя и есть позиция участника. Это принципиально. И исследователь, тем более эволюционист, как показывает история этой области знания, может докопаться до сущностных вещей чаще всего лишь тогда, когда ему удается выйти за рамки категорий типа «хорошо — плохо» и оперировать на уровне не индивида, а вида. Именно в этом случае он становится не участником происходящего (происходившего), а наблюдателем, одна из задач которого — холодно отследить, что виду для его стабильности и прогресса было выгодно, а что нет. И вот здесь, именно на уровне вида, его выгоды — увы, далеко не все симпатично и гуманно. Потому что на этом уровне, оказывается, вовсю процветают правила типа «цель оправдывает средства» или «мы за ценой не постоим». И балом правит именно выгода — выгода для вида в целом. Вне такого подхода вида не будет. Да и не было бы никогда.

Вот потому-то для Homo sapiens на ранних этапах его социальной эволюции выгодной оказалась достаточно простая по своей конструкции программа морально-этических установок. Простая по конструкции (двоичность, альтернативность), но жесткая по жизненной сути. Догматы. И эти догматы четко и однозначно разводили в стороны такие ставшие для человека принципиальными понятия, как добро и зло. Добро и зло в человеке и для человека слиться или явить нечто промежуточное не могли уже никак. Это — как белое и черное, свет и тьма, Бог и Дьявол. Короче, опять гены добрые и гены злые.

Но так — в человеке. А в природе? А в природе добра и зла по отдельности не существует — именно с этого я и начал настоящий этюд. Добро и зло — понятия нашенские, сугубо человеческие и, простите, в полном смысле слова выдуманные. В природе (по Пушкину, равнодушной) система оценок иная, там главное — результат, а способы его достижения не взвешиваются на весах морали и нравственности. Там весы другого сорта. Главное — результат — оценивается лишь одним: степенью выгоды, выгоды для вида в целом (в пределе — для сообщества видов). И если за это надо заплатить жизнями какой-то доли индивидов (особей), природа на подобное идет не раздумывая.

Один из типичных примеров такого высшего обустройства миропорядка был приведен мною в предыдущем этюде, где речь шла о так называемых пробах эволюции. Ради будущей выгоды — новых эволюционных приобретений человека — природа постоянно проводит свои эксперименты, апробируя на эмбрионах, младенцах, детях различные модели совершенствования. А то, что из десятков или сотен таких моделей действительно выгодной когда-то окажется лишь одна или две, природу не волнует напрочь. Если ее что и волнует, так только то, чтобы человечество расплачивалось за это не абы как, а вполне определенной долей своих смертников. Именно вполне определенной — иначе, если эта квота окажется чрезмерной, возникнет угроза уже для вида как такового. Это и есть «высший договор», который, впрочем, в переводе на биологический язык формулируется так: принцип равновесия между мутационным давлением и отбором — раз, принцип взаимозависимости приспособленности и отбора — два (под приспособленностью, напомню, в генетике понимают вероятность передать свои гены следующему поколению; подробнее об этом — см. в первом из этюдов).

И вот о чем еще следует непременно поведать. Этот договор в неявном виде (тайный протокол!) содержит следующую статью: природа должна постоянно подбрасывать человечеству задачки, только и решив которые оно может успешно существовать и прогрессировать. И действительно: смотрите, какой складывается интересный замкнутый, но отнюдь не порочный, круг! Скажем, возникает нечто, становящееся фактором отбора, — то есть фактором, который снижает приспособленность части популяции. Примеры: грозные инфекции типа чумы или оспы, злокачественные новообразования, СПИД. Плохо? С точки зрения непосредственно пострадавших — конечно. Однако, хотя в природе, как было уже сказано, оценок «хорошо — плохо» не бывает, можно доказать, притом вовсе не кощунствуя, что это «плохо» — с иных позиций — есть «хорошо». Ибо выходит так, что человеку (виду) оно необходимо. Для чего?

Первое. Болезни, в том числе смертельные, до поры неизлечимые, — это факторы отбора, благодаря которым сдерживается избыточный демографический рост популяции. Поэтому, как это ни печально, надо знать: победив одни болезни, человечество непременно столкнется с другими, новыми. Не сомневайтесь — природа подкинет! Вот как в нынешнем столетье: победили чуму и оспу (а какие это были мощные факторы отбора!) — на смену пришли, в числе прочего, различные формы рака (точнее, резко возросли их частоты по сравнению с прошлыми временами) и, наконец, СПИД.

Второе, и, конечно, главное. Побеждая какую-либо болезнь, мы тем самым познаем причину ее возникновения, и вот это-то колоссально важно для общего познания сути живого, в том числе биологии человека. Оказывается, патология — это очень удобная модель изучения нормы, о чем, кстати, однозначно свидетельствует вся история медицины. И рак со СПИДом — из той же категории: модели. Да, на сегодня это — головоломные задачи, однако решив их (в чем нет сомнений: иного выхода просто нет!), мы не только спасем тысячи жизней, но и поймем очень-очень многое. А речь ведь не о пустячках, а, по сути, о главном: о взаимодействии генов и о геноме в целом, о роли вирусов и их генетике, о наследственности вообще и о системе «геном — внешняя среда», в частности. И эти знания пойдут на пользу виду. Ведь надо не только выживать во все усложняющемся окружающем мире, но и прогрессировать. Эволюция человека, то есть его биологическое развитие в историческом времени, — вовсе не пройденный этап, а имманентное свойство вида, постоянная практика, тяжелая, но в итоге благодарная. Ибо награда — будущее: дальнейшая жизнь.

Вот и получается как-то так, что в конце концов плохое оборачивается хорошим. Точнее, полезным, выгодным. Для вида. Что тут зло, что добро? А ни то, ни другое: в природе, повторяю, их по отдельности нет. Добро и зло — категории философские, идеальные, а природа, она — отпетый материалист. И уж если вновь использовать образ, то как тут не вспомнить знаменитые строки из «Фауста» — те именно, которые М.А .Булгаков взял в качестве эпиграфа к «Мастеру и Маргарите»:
…Так кто ж ты, наконец?
Я — часть той силы,
что вечно хочет зла
и вечно совершает благо.