Кошмар Дженкина, или Повесть об инженере, которого не могут забыть биологи

Иллюстрация Гарифа Басырова

Пусть читатель не ждет, что речь пойдет об изобретателе, подарившем биологии центрифугу или микротом или вообще что-нибудь такое, без чего не обходится современная биологическая лаборатория. Наш герой занимался главным образом телеграфом. Телеграф, а точнее телеграфные кабели сделали его имя известным, доставили ему профессорскую кафедру, благосостояние, вес в деловых кругах и даже кресло в Лондонском Королевском обществе. Помнят ли его сейчас, через сто лет? Да и мог ли рассчитывать на бессмертие инженер, чьи изобретения были так же быстро заслонены другими техническими новинками, как зарос илом и ракушками его подводный кабель? Оказывается, мог: всевидящее око — «Science Citation Index» (выпускаемый в США «Указатель научных ссылок») — нет-нет да и вылавливает в потоке сегодняшних научных публикаций это, казалось бы, безвозвратно забытое имя. Однако цитируют не статьи о телеграфной технике, а одну-единственную статью по биологии. Некоторые историки биологии посвящают ей целые главы, а недавно она была даже перепечатана целиком.

1.

Генри Чарльз Флиминг Дженкин родился в 1833 году в Кенте, на юге Англии, в семье морского офицера. Он был наречен в честь адмирала Флиминга, хотя предпочитал называть себя более привычным для английского уха именем Флемминг. Следуя за отцом, которого служба бросала по разным углам Европы, юный Флемминг кочевал по свету, диплом инженера получил в Генуе (где, как говорили, он был первым студентом-некатоликом за всю историю университета), оттуда вернулся на родину и восемнадцати лет от роду начал самостоятельную трудовую жизнь в Манчестере. Дженкин был беден и в дальнейшем где только не работал, пока судьба не занесла его в начале 1858 года на берега Средиземного моря, где велись работы по прокладке телеграфного кабеля из Сардинии в Африку; здесь, собственно, и началась его карьера.

Сенсацией тех лет была трансатлантическая кабельная связь — проект, выдвинутый американским инженером Филдом. Дело, по тем временам колоссальное, потребовало от участников огромной энергии и изобретательности, не говоря уже об умопомрачительных финансовых затратах, и публика смотрела на это предприятие приблизительно так же, как мы сейчас на межпланетные полеты. Но вот в августе 1858 года телеграфный аппарат в Лондоне отстукал первую депешу из Нью-Йорка. Цивилизованный мир ликовал, событие было включено в список фундаментальных достижений человечества, однако двух месяцев не прошло, как линия вышла из строя. При укладке кабеля в мятущуюся океанскую пучину невозможно было избежать мелких поверхностных повреждений, и морская вода разъела в этих местах каучуковую изоляцию.

Однако желающих за десять фунтов стерлингов передать двадцать слов в Новый Свет было более чем достаточно; дело, несмотря ни на что, сулило фантастическую прибыль, и кабель потянули снова. Электротехническую часть проекта взял на себя знаменитый физик Уильям Томсон, будущий лорд Кельвин. Томсон привлек к работе Дженкина, с которым успел незадолго до этого подружиться.

Довольно скоро Дженкин отыскал идеальный изоляционный материал — гуттаперчу (затвердевший сок некоторых тропических деревьев). Обладая всеми достоинствами каучука, гуттаперча превосходит его по химической стойкости, а ее электропроводность практически равна нулю. Однако было известно, что гуттаперча быстро теряет эластичность и изоляционные свойства. Поэтому предложение использовать этот материал для защиты морского кабеля вначале показалось странным. Дженкину удалось доказать, что под водой гуттаперча очень долговечна.

Теперь оставалось только закупить на корню два-три урожая гуттаперчи на островах Малайского архипелага. Кабель был благополучно уложен на дно океана и работал исправно. Так — в 1865 году — началась современная эпоха межконтинентальной связи. Господство кабелей не было поколеблено даже появлением радио, и только в наши дни кабельную связь несколько потеснили ретрансляционные спутники Земли.

Спустя год, в один из рождественских дней 1866 г., Флиминг (или Флемминг) Дженкин, уже профессор и отец семейства, увидел на прилавке лондонского книготорговца толстый гом, название которого не сходило у всех с уст: «Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение избранных пород в борьбе за жизнь». Разумеется, профессор знал о книге Чарлза Дарвина. Купить ее, однако, было не так просто: три издания разошлись почти молниеносно. Теперь вышло четвертое. Дженкин принес книгу домой и, придвинув кресло к огню, погрузился в чтение.

2.

Эту книгу, которая была написана за восемь месяцев и раскуплена в один день, Дарвин вынашивал более двадцати лет. Он собирал материал по крупицам, методично, как все, что он делал, и не спешил предать гласности идею, которая давно уже была ему ясна. Ему ли, посвятившему четыре тома систематике усоногих раков, пристало излагать глобальную концепцию в одной книге? Он задумал огромный труд по эволюции и к 1858 году написал более пятисот страниц, когда его кропотливый труд был неожиданно прерван: малоизвестный натуралист Альфред Уоллес прислал с Малайских островов в Лондон статью на темы, близкие к тем, которые разрабатывал Дарвин.

Приоритет не интересовал Дарвина (как, впрочем, и Уоллеса), тем не менее он уступил совету друзей поторопиться, и в ноябре 1859 года «Происхождение видов» увидело свет. Задуманный как извлечение из будущего капитального сочинения, этот труд, естественно, оказался несколько фрагментарным: так, глава «Естественный отбор», которая по логике изложения должна быть центральной, не содержала ни одного реального примера, который показывал бы, что естественный отбор действительно существует в дикой природе. Вместо этого автор ограничился гипотетическими примерами и достаточно далекими аналогиями. Одна из них сопоставляла естественный отбор с искусственным: природа, подобно селекционеру, отстраняет от дальнейшего размножения тех особей, которые оказались в каком-нибудь отношении неполноценными. Конечно, природа не может приказать, кому с кем скрещиваться, не заботится она и о том, чтобы оградить своих избранников от бремени борьбы за существование, и не видит дальше нынешнего поколения; но зато в ее распоряжении — бесчисленные особи, сменяющие друг друга с незапамятных времен. Может ли безграничность возможностей заменить направленную волю? Не окажется ли, что в хаосе всевозможных уклонений и скрещиваний природа, этот гипотетический селекционер, просто не сможет разобраться? Для ответа на такие вопросы требуются математические расчеты, но их у Дарвина не было.

Поначалу никто и не занимался расчетами: одни восхищались тем, как блестяще Дарвин опроверг Библию, другие — тем, как он блестяще согласовал Библию с наукой, третьи неистовствовали, обвиняя Дарвина в атеизме, четвертые не без сарказма разъясняли, что он создал новую религию — религию эгоистической пользы. Среди этого шума голоса ученых стали слышны не сразу, но когда, наконец, их услышали, стало ясно, что в биологии действительно произошел переворот: идея эволюции вошла в нее окончательно и бесповоротно. Скелеты и отпечатки невиданных организмов, давно знакомые палеонтологам, наконец нашли свое место в естественной истории в качестве вымерших предков живущих ныне животных и растений. И если прежние эволюционные доктрины (например, учение Ламарка) привлекали только немногих приверженцев, то теперь почти никто уже не мог отрицать, что эволюция — достоверный факт.

Гораздо сложнее, однако, было убедить ученых в том, что эволюция шла именно тем путем, который постулировал Дарвин: постепенное накопление мелких полезных изменений в ходе борьбы за существование. Кое-кто возражал, говоря, что случайные вариации признаков способны породить лишь хаос и что реальность естественного отбора ничем пока не доказана, как не доказано и то, что любое из качеств, которыми обладают организмы, полезно для их выживания.

Дарвин редко отвечал критикам прямо, он придерживался мнения «Лучше быть затоптанным в грязь, чем ввязываться в спор». Но это не значит, что он не прислушивался к возражениям. Анализируя примеры, на которые ссылались критики, он старался истолковать их с позиций своего учения или хотя бы показать, что они ему не противоречат. Свои соображения он понемногу включал в последующие издания «Происхождения видов» или же возвращался к ним в других работах.

Одно из ранних возражений Дарвину стояло особняком: Томсон, друг Дженкина, высчитал, что жизнь на Земле не могла длиться больше, чем тридцать миллионов лет; следовательно, на образование любого из существующих ныне видов остаются считанные тысячелетия. Виды должны были бы формироваться у нас на глазах. Сейчас мы знаем, что Томсон ошибся примерно в сто раз, но что изменилось бы, если бы он принял нашу сегодняшнюю оценку возраста живых организмов — 3 млрд. лет? Можно ли было в этом случае считать учение Дарвина корректным? У автора «Происхождения видов» вообще не было сколько-нибудь определенных представлений о скорости эволюции, и лишь несколько его случайных замечаний показывают, что он постулировал для формирования видов необозримо огромные промежутки времени.

В сущности, Томсон выдвинул первое математическое возражение против дарвинизма — и не получил ответа.

Второе возражение представил Дженкин.

Флиминг Дженкин (фотография 1870-х годов)

3.

Статьи Дженкина появилась в июньской книжке журнала «Northern British Review» за 1867 г. под заголовком, столь же скромным, сколь и вызывающим: «Происхождение видов».

По-видимому, наш герой вообще не страдал недостатком самоуверенности: о чем он только не писал — об архитектуре, о санитарии, о финансах, и нужно признать, что ему не так уж редко удавалось схватить суть проблемы. Уже первые абзацы статьи об эволюции свидетельствовали о том, что он подошел к предмету по-новому и, пожалуй, интереснее, чем другие оппоненты Дарвина. То, что предпринял Дженкин, можно назвать первой попыткой логического анализа дарвинизма.

Не будем, писал Дженкин, обращать внимание на недостатки фактического обоснования идеи естественного отбора; допустим, что все примеры, которые приводит или предполагает Дарвин, правильны, и проследим, что из них следует

Может ли естественный отбор выбирать новые качества и скрещивать разновидности так же, как это делает селекционер? И так ли уже безграничны возможности человека увеличивать различия между породами? По Дарвину, естественный отбор отличается от искусственного только тем, что действует медленнее; но почему же надо считать, что естественный отбор может сделать то, чего никогда не удавалось достичь человеку? Если, скажем, за шестьдесят лет можно вывести новую породу голубя, то разве из этого следует, что за какое-нибудь время из голубя можно вывести дрозда? Только дикарь, глядя, как ядро вылетает из пушки, может решить, что в конце концов оно долетит до звезд. И скорость ядра, и размах наследственных вариаций стремительно убывают по мере удаления от исходной точки. Поэтому нет никаких оснований ожидать, что подходящие изменения будут накапливаться.

Но допустим, что изменчивость действует, не ослабевая; далеко ли она может увести потомков от исходного типа? Нет, отвечал Дженкин, она скорее водит видовые признаки вокруг некоторого среднего, и правильнее будет уподобить эти вариации колебаниям маятника. Никакой отбор не сможет вывести новый сорт за пределы данного вида, так как просто не найдется достаточно разнообразного материала, из которого можно было бы выбирать.

Итак, Дженкин не сдержал своего обещания (не анализировать конкретные данные) и к чисто логическому анализу положений Дарвина прибавил собственное толкование изменчивости: она показалась ему блужданием около одной точки, тогда как Дарвин и Уоллес видели в ней «тенденцию разновидностей неограниченно уклоняться от исходной формы». Разумеется, на такой зыбкой почве Дженкин не мог дать боя, и эта часть его статьи привлекла мало внимания. Однако теперь, через сто с лишним лет, мы понимаем смысл его предостережений: не следует путать законы эволюции с законами многообразия, существующего ныне (отождествлять эти законы можно, например, в так называемых эргодических процессах — см. «Химию и жизнь» 1977, №9).

Затем Дженкин перешел к главному пункту своей критики — поглощающему влиянию скрещивания. Предположим все-таки, что появился вариант, более удачный, чем существующие нормальные организмы данного вида. Спрашивается: с кем ему скрещиваться? Если вокруг имеются лишь нормальные особи, то реальных шансов передать полезное новшество потомству нет: уже через несколько поколений оно будет «засосано болотом» обычных организмов. Следовательно, никакая уникальная вариация (ни один «спорт», как тогда говорили) не может иметь значения для эволюции. Существенны только массовые отклонения индивидов от нормы. А они, эти массовые отклонения, как уже говорилось, никогда не выводят новую разновидность за рамки существующего вида.

Остается предположить одно из двух: либо новая вариация не должна подавляться и расщепляться при скрещиваниях, либо она должна возникнуть сразу у значительного процента особей. Однако, заметил Дженкин, обе гипотезы отрицают суть дарвиновского учения. Первая противоречит наследственности, какой она выглядит в природе и как ее описывает сам Дарвин; вторая же, если ее допустить, приводит к порочному кругу: чтобы распространиться, новая вариация уже должна быть достаточно распространенной. Забегая вперед, заметим, что первое предположение соответствует тому, что в современной теории наследственности называют доминантным геном.

Таково было содержание первой половины статьи Дженкина. Во второй половине он подробно изложил уже известное нам возражение Томсона, а также развил интересную мысль, что трудности различения видов еще не являются доказательством их происхождения от общего предка.

Свои соображения по поводу дарвинизма (кто тогда мог предположить, что они переживут все написанное Дженкиным?) наш автор высказал в форме, мягко говоря, не вполне корректной. Выражения «интеллигентный дикарь» и «воистину верующий» были у него далеко не самыми резкими. В заключение он выразил уверенность, что в будущем эволюционная теория Дарвина займет в положительной науке в лучшем случае такое же место, как атомы Лукреция или «кристаллические сферы» Эвдокса. Воздержись он от этих острот, его выступление могло бы принести куда больше пользы; теперь же ни Дарвин, ни его сторонники нигде не упоминали его имени, лишь изредка и по крайней необходимости ссылаясь на «Северобританское обозрение» — журнал, который научные библиотеки обычно не выписывали (номер со статьей Дженкина не попал и в русские библиотеки). Сам же автор не прилагал никаких усилий к тому, чтобы отстоять свои взгляды. Новая статья, которую он послал в Эдинбург, в «Северобританское обозрение», была о Лукреции.

Вскоре он и сам решил перебраться с семьей в Эдинбург — там Дженкину предложили кафедру в университете. Прочь из Лондона с его учеными обществами, комиссиями, комитетами, из этого ужасного города, где людские потоки и экипажи переполняют улицы. Безумное, на взгляд каждого нормального, человека, предприятие фирмы «Метрополитэн» — пустить поезда с пассажирами в подземных туннелях, в темноте и дыму — встретило сочувственный, почти восторженный прием. Вслед за трансатлантическим кабелем метро эффективно перерабатывало время в деньги и потому считалось составной частью прогресса. Сам же Дженкин, недавний слуга этого прогресса, наоборот, все больше обращал заработанные деньги в свободное время, писал всякую всячину и играл в крокет. Когда Дарвин выпустил книгу «Изменение животных и растений в домашнем состоянии», где ответил, в частности, и на некоторые вопросы своего противника, в «Северобританском обозрении» появился очередной опус Дженкина — но не об эволюции, а о профсоюзах.

4.

Лето и осень 1867 года Дарвин не работал: к нему вернулся многолетний недуг, то и дело не дававший ему возможности читать и общаться с коллегами. В ноябре ему стало лучше, но тут подоспела корректура «Изменения животных», навалились другие дела; словом, лишь через полтора года после появления памятной статьи Дженкина, на рождество 1868 г., Дарвин смог взяться за нее всерьез.

«…Он может выдумать, — читал Дарвин о самом себе, — вереницы предков, чье существование ничем не доказано; он выставит против них армию воображаемых врагов… и растянуть прошлое до бесконечности ему тоже ничего не стоит; при таких способностях можно изобрести какие угодно организмы, сослаться на любые обстоятельства и с их помощью обойти любые затруднения».

Добродушный Дарвин отметил на полях своим чудовищным почерком: «Хорошая насмешка» — и продолжал чтение: «Чувствуя трудность иметь дело с противником со столь обширной фантазией… доверимся таким аргументам, которые он по крайней мере не сможет разбить простыми усилиями воображения».

И дальше следовало то, что нам уже известно: отбор может быть эффективен лишь при условии, если какое-то уклонение, и притом значительное, возникнет сразу у большого числа особей; но такие отклонения редки и, значит, неизбежно будут поглощены «болотом» нормальных особей.

Перечитав это место, Дарвин представил себе конкретный пример — так было легче рассуждать. Пусть у какой-нибудь невинной птички вылупился птенец с кривым хищным клювом, которым удобно рвать мясо; ведь ему, этому птенцу, когда он вырастет, придется искать себе подругу среди птиц с прямыми клювами, так что у детей клюв будет уже не такой кривой, у внуков — еще прямее. В конце концов — и очень скоро — новое приобретение исчезнет.

Дарвин встал, оделся и вышел в зимний парк. Только «тропинка раздумий» зияла, сколько раз прошел по ней туда и обратно старый ученый, охваченный сомнениями, сколько раз открывал и закрывал он свою табакерку, прежде чем снова уселся за стол и написал другу: «Доводы Дженкина меня убедили». В истории недавно родившегося учения наступил критический момент.

Строго говоря, Дарвина убедил лишь один аргумент: «спорты» (крупные уклонения) не должны играть роли в образовании новых видов, и по этому поводу в очередном, пятом издании «Происхождения видов» появился новый абзац. Но чтобы привести (в соответствие с ним все остальное, пришлось заново переписать много других мест, так что в тексте пятого издания оказалось больше поправок и изменений, чем во всех предыдущих изданиях. Что же изменилось?

Отказавшись от «спортов», Дарвин был вынужден принять в качестве основы для своей теории массовые вариации индивидуумов, а следовательно, и признать общеизвестные закономерности этих вариаций. Новые вариации разнородны, хаотичны, незначительны (не являются готовыми приспособлениями), не очень-то стойко закрепляются в потомстве, а главное, изменения происходят не одновременно. Следовательно, надо допустить существование каких-то внешних механизмов, синхронизирующих изменчивость и закрепляющих удачные приобретения у потомков. Эти механизмы автор «Происхождения видов», скрепя сердце, заимствовал из несимпатичной ему теории Ламарка: влияние климата, упражнения органов и т.п. Катастрофический крен дарвиновского судна удалось на время выправить, но какою ценой! Вместо желанного курса — механистического истолкования живой природы — корабль эволюционной теории поплыл в туман непонятных законов наследования.

Впрочем, Уоллес не пожелал следовать примеру старшего коллеги и предложил, к посрамлению Дженкина, рассуждение, которое разбивало противника «простыми усилиями воображения». Он заявил, что любая вариация «представляет собою или увеличение, или уменьшение органа, или его усиление, или ослабление; все изменения поэтому могут быть разделены на две группы: усиливающие и ослабляющие деятельность животного, иначе говоря, полезные и вредные». Дальше все просто: если полезных уклонений в среднем около половины, то всегда найдется, что отбирать. (Как здесь не вспомнить сакраментальный вопрос: почему за переполненным автобусом часто следует пустой? Ответ: потому что вероятность попасть в пустой автобус равна нулю — по определению.)

Таким образом, Уоллес исходил из посылки, которая сама по себе нуждалась в доказательстве: что от всякой нормы регулярно возникает отклонение в нужную для приспособления сторону и сразу же помогает организму выжить. Легко заметить, что в рассуждениях Уоллеса речь шла не обо «всех изменениях», а лишь о перестройке каких-то пропорций; его вариант дарвинизма не годился для объяснения, откуда берутся новые качества. Уоллес предпочел выбросить за борт почти весь груз, лишь бы не менять курс корабля.

Однако шторм не утих, и вскоре корабль дарвинизма опять дал крен — отчасти снова по вине Дженкина.

5.

В ноябре 1870 года еженедельник «Nature» («Природа») поместил письмо ботаника Альфреда Беннета под названием «Теория естественного отбора с математической точки зрения». Математики в этом письме было не больше, чем у Дженкина: несколько арифметических действий. Но если Дженкин перемножал дроби, чтобы показать, как быстро «засасывается» уникальный признак, то Беннета интересовал другой вопрос. Вряд ли отдельная вариация, рассуждал он, принесет пользу организму, особенно если речь идет о возникновении нового органа или необычной функции. Допустим, что для получения полезного качества требуется 10 последовательных стадий, причем на каждой стадии признак может изменяться по крайней мере двадцатью способами; в таком случае для обнаружения полезного качества потребуется перебрать не менее 20¹⁰ особей. (Для примера Беннет рассматривал подражание одной бабочки другой по рисунку крыльев, причем считал, что его оценки занижены.) Пусть, продолжал он, численность популяции не превышает 10⁶ особей. Тогда для образования нового качества понадобится по меньшей мере 10¹³ особей, то есть более 10⁷ поколений, и в течение всего этого времени отбор не сможет быть полезным. Вывод? Полная неэффективность отбора как фактора эволюции.

Неизвестно, читал ли Беннет Дженкина (критики дарвинизма всегда плохо читали друг друга и еще хуже цитировали), но в принципе речь шла об одном и том же. Более того: возражение Беннета уже было высказано вскользь Дженкином в одной короткой фразе. Дарвин, как всегда, не удостоил нового оппонента ответом, предоставив эту возможность Уоллесу, и оба, Альфред Беннет и Альфред Уоллес, уже не очень молодые люди, яростно сцепились на страницах «Природы».

Уоллес заявил: «Каждое преуспевающее поколение под влиянием наследственности получает все большее преимущество, так что шанс воспроизвести нужную вариацию будет все выше». На это Беннет резонно возразил, что Уоллес противоречит своей собственной теории: выходит, по его словам, что преимущество (рост вероятности дать потомство) может проявляться вне всякой связи с отбором! Тем самым в теорию вводится какой-то новый фактор («наследственность»), который и тянет весь воз; при чем же здесь отбор?

Как ни странно, Уоллес торжественно согласился с этой трактовкой: да, новый фактор есть принцип наследственности, дарвинизм не может его игнорировать, и Беннет может-де не утруждать себя «математической демонстрацией». Диспут продолжался, но главное было уже сказано: эволюционная теория не смогла обойтись без признания определенной направленности наследственных вариаций. Дарвин и сам изредка упоминал о подобной «наследственности» (т.е. о направленной изменчивости; слово «изменчивость» означало у него неопределенную, ненаправленную изменчивость), но если бы не столкновение двух Альфредон, мы не видели бы сейчас с такой отчетливостью подводный камень, на который наскочило дарвиновское судно. Обойти этот камень удалось лишь ценой компромисса (уже после смерти Дарвина родилось понятие «ортогенеза» — эволюции в заданном направлении).

Примерно через полтора года после сомнительной победы Уоллеса над Беннетом из печати вышел шестой, окончательный вариант «Происхождения видов», где переделок и вставок было еще вдвое больше, чем в пятом; они касались главным образом замечаний Беннета. Дарвин и на этот раз не назвал оппонента по имени, и Беннет был забыт: его возражение вошло в историю науки под именем другого ученого — Джорджа Майварта. Шестое издание принесло автору мало радости: друзья упревали Дарвина за отход от первоначальной ясной схемы, а враги не без злорадства находили, что дарвинизм демонстрирует внутреннюю противоречивость. Разумеется, противоречия были налицо, но они были следствием неустанных попыток Дарвина докопаться до истины — в этом, можно сказать, было его величие. Другое дело, что время дли ответов на «проклятые вопросы» еще не пришло, и Дарвин поступил, быть может, наиболее разумно: последние десять лет жизни он практически не писал об эволюции. Зато он подарил нам несколько замечательных книг по ботанике, где, кстати, не раз цитировал Беннета как ботаника и географа.

Позлорадствовать мог бы и Дженкин, но мы даже не знаем, брал ли он в руки шестое издание книги Дарвина. Скорее всего ому было уже не до происхождения видов. Кабельная трансатлантическая связь успешно развивалась, именно тогда — в 1872 году — после прокладки новых линий тариф на депеши в Америку был снижен ю двух фунтов за двадцать слов — из привилегии богачей телеграф понемногу становился общедоступным средством связи. Впрочем, и кабели мало-помалу перестали занимать Дженкина; он трудился над объемистым сочинением «Магнетизм и электричество», увлекся звукозаписью, потом фотографией, потом еще чем-то, задумал труд по истории мостов…

6.

В жизнеописаниях ученых давно сложился штамп: безвестный гений всю жизнь несет тяжкое бремя открывшейся ему истины, и лишь после смерти к нему приходит признание. С нашим героем не произошло ничего похожего. Он окончил свои дни, окруженный почетом, не успев растерять бодрости и оптимизма, пятидесяти двух лет от роду, в 1885 году, — на три года пережив дряхлого Дарвина.

Как, глядя на его столкновение с Дарвином, не пожелать удачи великому биологу? С одной стороны, больной и старый затворник, упрямо отстаивающий дело своей жизни; с другой — самоуверенный и остроумный выскочка, мимоходом чуть было не разрушивший это дело. Конечно, и у Дженкина бывали свои невзгоды — у кого их нет? — и его порой делал беспомощным ревматизм, но разве можно сравнивать его, не помышлявшего о смерти даже на смертном одре, с Дарвином, принужденным думать о ней лет тридцать? Его, читавшего лекции, разъезжавшего по стране, с Дарвином, который единственный раз отважился выбраться на заседание Линнеевского общества и тем поверг в смятение все свое семейство? Как сравнить дилетантизм Дженкина, непостоянство его интересов, прихотливою смену увлечений с упорством и добросовестностью Дарвина? И как хочется, чтобы время доказало правоту Дарвина! По истине, как обычно, угодно было оказаться ни здесь, ни там, и даже не посредине.

Сперва все шло, как об этом рассказывается в учебнике: учение Дарвина завоевало мир, а о Дженкине забыли. Когда в 1900 году были заново открыты законы Менделя и началось развитие генетики, многим стало казаться, что ни о каком «поглощающем влиянии скрещивания» не может быть и речи. Каждый ген неделим и не может «измельчать», сколько бы ни сменилось поколений. С такой же легкостью разделались и с тезисом Дженкина о том, что индивидуальная изменчивость подобна колебанию маятника: изменчивость бывает двоякой — наследственной и ненаследственной, и если вторая действительно ведет себя подобно маятнику, то первая «узаконивает» (закрепляет) самые редкие и причудливые «спорты».

Вот как писал об этом, например, К.А. Тимирязев: «…Но Дженкин рассуждал как чистый математик… А химик, тот знал бы, что, сливая синюю и желтую жидкость, не всегда получишь зеленую жидкость… Во сколько же раз сложнее вопрос о слиянии двух организаций, так смело и победоносно разрешенный Дженкнным.. Я указывал, что при одном шестипалом родителе не получаются дети с 5½. пальцами… Я указывал, наконец, как на самый наглядный пример (выводивший из себя моих противников) на нос Бурбонов, сохранившийся у герцога Немурского, несмотря на то, что в его жилах течет всего 1/128 крови Генриха IV». Мендель, продолжал Тимирязев, еще до статьи Дженкина доказал, что при скрещивании, к примеру, зеленого и желтого гороха получится в первом поколении не желто-зеленый, а просто желтый. И Тимирязев заключил: «Кошмар Дженкина, испортивший столько крови Дарвину, рассеивается без следа».

Так ли уж без следа? Осмелимся взглянуть на старую дискуссию новыми глазами. Если бы защитники ортодоксального дарвинизма обратились непосредственно к статье Дженкина, они увидели бы, что неделимый ген предсказан в ней как одна из логических возможностей. Вот это место: «Мы вправе предположить, что потомок спорта неуклонно воспроизводит удачное свойство без измельчания Тогда новый вариант может заменить прежний вид. Однако наследственность, которую признает такая теория, настолько отлична от ежедневно наблюдаемой, что ее можно назвать теорией последовательных творений; она не соответствует дарвиновской теории и не более зависит от теории естественного отбора, чем тот очевидный факт, что новая сильная разновидность, не скрещивающаяся с прежней, наверняка ее вытеснит>.

Почему же проницательный инженер, воспоминание о котором, как кошмарный сон, преследовало эпигонов Дарвина, заключил, что таким путем нельзя «воспроизвести удачное свойство»? Почему он решил, что такой вариант радикально отличается от «ежедневно наблюдаемой наследственности^ Ведь законы Менделя, надо полагать, действовали в природе и сто, и тысячу лет назад, и если эти законы в самом деле компенсируют поглощающее влияние скрещивания, то биологи без труда заметили бы, что аргументы Дженкина расходятся с фактами. Никакого «кошмара» бы не было.

Дело в том, что скрещивание не поглощает признак только тогда, когда, как выразился Дженкин, «потомок спорта неуклонно воспроизводит удачное свойство»; все дело в этом словечке «неуклонно» (faithfully), которое здесь означает: признак должен определяться одним, и притом доминантным, геном; да и в этом случае признак, чтобы не затеряться, должен обеспечить своим обладателям плодовитость, намного превосходящую плодовитость прочих особей. (Ведь каждый родительский ген передается только половине детей, и герцог Немурский со своим бурбонским носом был чуть ли не единственным из сотни отпрысков Генриха IV, доживших до тимирязевских времен, кто сохранил эту фамильную реликвию. По этой же причине большинство подобных признаков вообще не сохранилось, и о них не вспоминают.) Однако любое полезное качество детерминировано не одним геном, а множеством генов; при скрещивании они, конечно же. будут произвольно перемешиваться и «потомок спорта» неизбежно утонет в болоте

Да, Джеикин был прав, отрицая эволюционную роль уникальной вариации, и Дарвин справедливо соглашался с ним, так что ссылаться на Менделя здесь было наивно. Это понимал и Тимирязев: покончив, как ему казалось, с Дженкином, он с тем же успехом разделался и с Менделем. Вспомнив, что Дарвин знал факты, сходные с теми, которые собрал никому в то время не известный августинский монах, Тимирязев снова нашел объект для иронии: «Но почему же Дарвин не принял во внимание этих фактов? — По всей вероятности, потому, что со свойственною ему всесторонностью и осторожностью он не считал возможным обобщить их, как это делают мендельянцы, хотя им очень хорошо известно, что существуют и такие признаки, которые, по-видимому, сливаются или совмещаются».

Действительно. Мендель был тут ни при чем; и все же генетика в определенном смысле помогла решить спор — о чем ни Дарвин, ни Дженкин не могли подозревать Оказалось, что природа не может отбирать отдельные генотипы по той причине, что каждый из них, однажды возникнув, практически никогда не появляется вновь. Процесс скрещивания все время перемешивает гены, и на суд естественного отбора может . быть представлено только все многообразие генотипов сразу — генофонд популяции. Так что и Дарвин, и Дженкин напрасно сосредоточили все внимание на свойствах отдельного организма и на борьбе близких особей: рано или поздно им. этим особям, предстоит перемешать свои гены (если, конечно, ни одна из них не имеет абсолютно вредного, несовместимого с жизнью гена).

Итак, каждая особь является в некотором смысле «спортом». Говорить о сохранении ее генотипа столь же бессмысленно, как предполагать, что один и тот же билет выиграет во всех тиражах лотереи. Борьба за жизнь играет роль в эволюции, но лишь борьба между популяциями, которые выступают, таким образом, как эволюционные индивидуальности — своего рода сверхорганизмы.

Неясно только, как быть с возражением Беннета — Майварта. Популяций меньше, чем организмов; живут они, естественно, дольше, чем отдельные организмы. Если позволительно усомниться в эффективности отбора отдельных особей, то об эффективности отбора популяций нечего и говорить, не правда ли? Быть может, Дарвин и Уоллес были все-таки правы, выдвигая гипотетическую «наследственность» в качестве фактора, формирующего новые качества, которые затем закрепляет или отбрасывает отбор?

Окончательного ответа никто пока дать не может, однако сама идея о том, что изменчивость как-то упорядочена и что виды, изменяясь, занимают место в определенном ряду, оказалась весьма плодотворной. Фундаментальный результат в этой области был получен в 1920 году Н.И. Вавиловым, который открыл «гомологические ряды наследственной изменчивости». То, что бабочки, принадлежащие к двум разным видам, имеют одинаковый рисунок, объясняется не подражанием друг другу («подражатели» иногда живут по разные стороны океана), а всего лишь свидетельствует о принадлежности к сходным рядам изменчивости. Разумеется, такое решение не исчерпывает всех проблем (какой ряд заполняют бабочки, похожие на сухой лист?), но ясно, что для разных типов изменчивости нужно искать различные объяснения.

Так или иначе, буря, поднятая больше ста лет назад статьей Флиминга Дженкина, уляжется, по-видимому, еще нескоро. И можно согласиться с автором одной из книг о Дарвине, где, кстати, перепечатана и статья Дженкина (D. Hull, «Darwin and his critics», 1973): он называет эту статью «самой удачной попыткой физика двинуть вперед эволюционную теорию». Инициатива Дженкина — поучительный пример встречи разных наук, которая превратилась в конце концов в сотрудничество. Но трудно не возразить Халлу, когда он упрекает физиков — Томсона и Дженкина — в том, что они были неправы в своих претензиях: Земля оказалась старше, а гены — дискретны. Тогда уж надо заодно упрекнуть Дженкина и его друга за то, что они воспользовались гуттаперчевым кабелем, а не синтетикой, которая гораздо дешевле.

Да, противоречия эволюционной теории разрешаются иначе, чем представлялось этим людям, но именно они заметили эти противоречия, а мы пожинаем плоды их критической мысли, и можно лишь позавидовать такой «неправоте».